Сила бездарности: 1837—1906

Нижегородский фотограф Андрей Карелин

Щедрость чревата. Сколько жизней умерло в истой надежде на шанс. Сколько судеб построилось и погибло, ожидая удачи, полного собрания сочинений, внимания и любви. Почти никто не получил ожидаемого. И слои следующих поколений с придыханиями загово­рили: ах, вот если б бумагу живым. Всё было б иначе. И массы ли­тературных зомби, нетвердо шагая, наполнили культурно-исто­ри­че­скую жизнь. От «еще одних неопознанных гениев», запущенных в жизнь их первооткрывателями, уже трудно дышать.

В такой духоте только неслыханная щедрость, проявленная ни­жегородскими благотворителями и краеведами более 20 лет назад, смогла спасти еще одного художественного человека. Как художник он был абсолютно бездарен. Как фотограф, наверное, был очень хорош.

Вся правда

Андрей Осипович Карелин. Творческое наследие нижегородского художника и фотографа. Нижний Новгород: Арника, 1994. Таково имя памятника. Имя создателям и издателям его — легион. Хвала легиону. Автор предисловия к книге В.А. Филиппов честно послужил памяти А.О. Карелина и рассказал все как есть:

«Его судьба художника-раз­ночинца крайне характерна для того времени. Он был, как и В.Г. Перов, внебрачным сыном крестьянки. Подобно И.Н. Крамскому и И.Е. Репину, проявив склонность к рисованию, попал в обучение к иконописцам. Как и В.И. Сурикову, ему повезло: нашелся помещик-меценат, который отправил талантливого юношу учиться в Петер­бургскую Академию художеств. Уже в годы обучения в академии, которую Карелин окончил в 1864 году, он начал заниматься фото­графией и увлекся ею. Вынужденный по состоянию здоровья уехать из Петербурга, Карелин сначала поселяется в Костроме, а в 1866 году переезжает в Нижний Новгород. Здесь, на Осыпной улице, он открывает свое ателье… В 1876 году он получает почетное звание фотографа Императорской академии художеств. Свыше тридцати лет он был руководителем и преподавателем вечерней школы ри­сунка и живописи, давал бесплатные уроки всем желающим. Он же стал организатором и распорядителем первой в истории России про­винциальной художественной выставки, устроенной в Нижнем Новгороде в 1886 году местными художниками. К сожалению, это пре­красное начинание не получило в дальнейшем поддержки и продол­жения. Только в 1895 году была устроена следующая выставка ме­стных художников. Картины А.О. Карелина экспонировались и в Художественном отделе Всероссийской торгово-промышленной и художественной выставки 1896 года в Нижнем Новгороде. Карелин был активным деятелем Нижегородской губернской архивной ко­миссии, а также участником основанного в 1901 году Общества лю­бителей художеств».

Далее — про «мы воздаем должную дань».

Андрей Осипович, наверное, в конце концов вплавится в бронзу и станет где-нибудь тихо и крупно близ местного кремля, зеленясь. Его в меру лебезливая биография, написанная самоотвер­женными краеведами, ляжет на полки городских книжных магазинов рядом с путеводителями и буклетами. Тьма спокойно обнимет его, и никто уж не пожалеет о недораскрытости его дарования, не­дооцененности его со стороны спесивых столичных специалистов. Всё будет раскрыто и оценено. Так в городе Муроме едва ли не шес­тирядная трасса в легендарное село Карачарово плавно превраща­ется в проспект художника Куликова. И не важно уже, что Куликов был вполне приличным учеником Репина, цветом и точностью мазка иной раз побивавшим учителя: местный гений (почти что genius loci) отныне прикован к своей родине, и не видать ему передвижений вверх по художественной иерархии.

Прикованный к случайной своей родине, А.О. Карелин должен был всю среду свою извлекать из себя. Там, внутри, кроме общих ухваток иконописца и посиневшей от дисциплинированности акаде­мической живописности, была только полукрестьянская красивость и срамная народническая болезнь передвижничества. Но мучи­тельно создававшаяся среда почти не породила продолжателей и умерла вместе с А.О. Карелиным. Рассыпавшаяся на бессистемные инициативы его просветительская деятельность выплеснулась в го­род, непрерывными переходами от сословия к сословию связала губернаторские представления о комильфо с лапидарными нормами нижегородского мещанства: муж должен быть строгим. В мужиц­кую строгость эту — обычно животную, обычно бесцельную — впечатался карелинский фотографический взгляд. Фотографируя, он придумал новые нормы и новые лица. Следов среды его нет и в по­мине, но взгляд поколений, прошедших сквозь его ателье, при уст­ремлении в объектив перестал походить на бараний.

Прочитана доблестная биография А.О. Карелина, пролистан да­римый всеми нижегородцами друг другу альбомчик. Добродетели нужен покой. Так, наверное, сам А.О. Карелин закрыл бы альбом свой. Но нет почему-то покоя.

Еще одна

А.О. Карелин не стыдился показывать свою живопись на организуе­мых им выставках: и вполне вероятно, что на выставках этих бли­стал, отгоняя в углы самодеятельную свиту. Художник брал реванш, нижегородский бомонд мирно аплодировал. Не стыдился он и учить рисовальному мастерству. Но беспомощность его живописи, стара­тельными краеведами собранная вместе с фотографиями в нижего­родском альбоме, чудовищна, очевидна. Порой трудно понять, что заставило мастера остановиться на стадии подмалевка, когда каж­дому видны слабость рисунка, автоматическое бессилие раскраски, грубейшие композиционные несоответствия. Впрочем, даже если б картинки его были доведены до «академической» кондиции, лесси­рованы до зеркальности, покрыты олифою до иконно-рембранд­тов­ской темноты, а самого живописца приняли в трудовую артель пе­редвижников, не видать ему счастья. А.О. Карелин, к сожалению, был художественно бездарен. И не вступить ему даже в массовый круг второсортных, но вполне качественных передвижников, до сих пор наполняющих русские провинциальные музеи, коллекции и аук­ционы малоформатными картинками-баснями, картинками-очерка­ми, просто козюлечными зарисовками. Останься он в Питере — и зачастил бы в кабаки, мыкался бы в нищете, коллегам позируя в об­разе спившегося служки. Не помогло бы в столице и фотодело: не для того двадцать лет ее окультуривали рыцари дагерротипа, чтоб безропотно сникнуть перед конкуренцией крестьянского дарования. Не судьба.

И ведь ясно, чего не хватало в художестве А.О. Карелину: сердца. Будто не сочувствовал он народной доле, не вспоминал по­мещика-мецената. Стоило взяться ему за кисть, как выветривалась из головы вся народническая идейность. Сквозь непреодолимую его неумелость проступала фантастической густоты классически-роман­ти­че­ская закваска: поворот лица, замутнение взора, чисто теорети­ческий пейзаж, окружающий условную фигуру условной доброде­тели. Старательное, почти инстинктивное следование А.О. Карелина архаическим прописям было настолько несовременным и бескоры­стным, что иногда в его ископаемой ретроградности мелькал редко­стный для России третьей четверти прошлого века призрак нового романтизма. Вернее, консерватизм художника оказывался столь ра­дикальным, что мог сойти за утонченный маньеризм, присматри­вающийся к каноническим деталям столь пристально, что они, ги­пертрофированные, становились самоцелью, своего рода знаком эзотерической посвященности. В этом чувствовался декаданс и предвиделся символизм. Тщась повторить Вермеера с Гейнсборо, А.О. Карелин мелочью, тенью, краешком и самой своей рахитиче­ской неумелостью вдруг походил на прерафаэлитов с Пюви де Ша­ванном. Но лишь вдруг и лишь тенью.

Одним словом, живописец А.О. Карелин был дилетант. Что и служило главной причиной его разнообразного подвижничества на нижегородских просторах. Ведь дилетант более всего нуждался в воспроизведении среды ученичества, повторении, исключающем какой бы то ни было риск художественных перемен. И навязывал городским просвещенцам свою старорежимную волю, украшал раз­ночински-купеческий быт гипсовыми венерами и усаживал местных девиц за тоскливое рисование гипсов. Академисты из них не вырастали, но и все эти, знаете ли, художественные поиски вымирали в них, не проклевываясь.

Будь всё только так, памятник А.О. Карелину стоял бы в Нижнем Новгороде уже в 1907 году, в 1927-м переплавленный вместе с ко­локолами.

Попираемый подраставшей советской невнятицей, местный культ А.О. Карелина, реабилитированный в очередную оттепель, в наступившую гниль был бы убит и унижен очередным авангардом. Но обелисков не появилось. И книга не в силах утишить его неприкаянность.

Остальное

А.О. Карелин должен был покинуть фотографический и передвиж­нический Петербург — и в нижегородском уединении, не затапты­ваемый ежечасно конкуренцией сильных и талантливых, соединил два своих увлечения. И победил. Победил ли он как беспримерный фотограф, легко вносящий в свое ремесло все технологические новшества, — с точки зрения чистых художеств неизвестно.

Несомненно лишь, что А.О. Карелин обратил против своих да­ровитых коллег-живописцев всю страшную силу идеологически ан­гажированной фотографии. Всем изводам русского реализма XIX века он ответил уничтожающим, как пулеметный огонь колонизато­ров по зулусам, реализмом фотокарточек. Никакой передвижниче­ский гений, решившийся демократизировать живопись и забить своими олеографиями меблированные комнаты, не смог бы демо­кратизировать ее более, чем неограниченные тиражи, производимые карелинским ателье. И даже академист, истребляющий творческую гордость А.О. Карелина точностью своего рисунка и глаза, не был точнее объектива. От фотографа, с помощью своего аппарата пре­одолевшего печальную разницу в сугубо рисовальном мастерстве, требовалось лишь принять те внешние, идейно-эстетические пра­вила живописцев, что, собственно, и составляли всю их программу.

И А.О. Карелин с педантической последовательностью при­нялся выстраивать и тиражировать бесчисленные жанровые сценки из жизни трудящихся, костюмные постановки и пейзажи, из кото­рых без труда вычитывалась и некая социальная мораль, и лириче­ская «всюду жизнь», и простонародная духовность. В отличие от столичных живописующих коллег, он уже не мучился олифным по­темнением всякой картинки, сквозь которое идеология приобретала заведомо ночной и кошмарный оттенок: его передвижничество было фотографически ясно. И, может быть, именно в этой изобразитель­ной ясности вся шестидесятническая революционно-демокра­ти­че­ская наивность и манерность слишком резко бросалась в глаза. И слишком доступным оказывалось подражание великим голландцам: надо было просто поставить модель у окна, чтобы сам свет вы­строил комнатные объемы, — и заткнуть за пояс самого Вермеера Дельфтского: десять, двадцать задумчивых тел у неизменного окна слева. Или — зафиксировать группы в открывающихся слева же анфиладах. Просто «Не ждали» в ста экземплярах. Репин, Крамской, Мясоедов. Целые серии фотографий. Никаких художнических про­блем.

Пробуя таким образом штамп за штампом, А.О. Карелин воспа­рил. Единственное, что могло угнетать его в исподвольном соревно­вании с чистым художеством, так это цвет. (И друг его И.И. Шиш­кин, призванный к расцвечиванию нижегородских видов, с видимым удовольствием умывал копииста ярким закатным небом и тяжелой своей зеленью.) Ощущение силы своего фотографического тиражи­рования и техническая невозможность цвета и сделали из А.О. Ка­релина человека, необъяснимо чуткого к стилевым новациям, к са­мым мелким, еще не проклюнувшимся переменам, за которыми уга­дывался глобальный сдвиг вкуса. Пока Серов с Коровиным были мальчишками, а модернисты и декоративисты начала века едва ро­дились, «светописец» уже упрощал на своих фо­то­графиях задний план и детали, вел свет по телам так, словно это были пастозные краски и широкие мазки a la Цорн, вскружившие головы многим порубежным гениям. Чуткий к древнерусским и сказочным веяниям, стилизовал, но не археологически-театра­ли­зо­ван­но, как учил какой-нибудь Стасов, а узко эстетически, васнецовски, пред-билибински. И одновременно — словно с лупой присматривался к фактурам тка­ней, строил контур и кое-где замыливал слишком острые углы.

С медицинской внимательной жесткостью проследив пунктир русского реализма, в своих фотографиях А.О. Карелин также скупо и верно вступал в русский модерн. И кабы не умер, столь же спо­койно и естественно впитал бы наиболее выигрышные ходы кубо­футуризма, оставив за кадром все его бреды и морды. Пописывая на досуге свои парсунно-бездарные картинки.

Бог мой, какой невменяемой, ничем умственно, словесно и жи­вописно не выраженной гениальностью должен был обладать этот провинциальный фотограф, чтобы, вряд ли даже следя за журналами и выставками, кроме Передвижных, улавливать то, что даже в сто­лицах едва ли банализировалось. Некая знаменитость из числа тех, кого А.О. Карелин так чтил, залезши под пыльный плед фотоаппа­рата, плевалась: зачем столько мук, если легче присесть к мольберту и нарисовать (как поэтический гений в старом кино, присев на уго­лок табуретки, без помарки лупил: «Я памятник себе воздвиг…»), нарисовать одним росчерком итальянского карандаша стан и локон. Как Серов — Карсавину. Легко им, знаменитостям: из них само фонтанирует то, что, может быть, станет жизнью. Каково же нашему брату. Только физика, только механика под пыльными пледами по­зволяет нам высмотреть жизнь в тщательно выправленный окуляр. А нашему герою А.О. Карелину — вслепую вычислить, где, как и в каком направлении выстрелит чей-то творческий фонтан.

Мы, может быть, лучше гениев знаем, какой была жизнь и в ка­ком тайном уклоне сердца саднит ее новая возможность.